..Всё наше общение было, наполнено какой-либо буфанадой. Только в начале нашего пути эти игры были невинными забавами, а с годами они превратились в замысловатые и опасные увлечения, как для нас самих, так и для окружающей действительности. Прошло много лет, но мы продолжаем играть, только теперь каждый из нас играет в свою игру, создавая свою реальность.

В те годы мы мнили себя новаторами, первооткрывателями новых земель, новых понятий, новых обычаев. Мы были «бунтующие арлекины», шуты с деревянными мечами, переделывающие мир, который, как мы тогда считали, почему-то утратил свою первозданную чистоту и детскую непосредственность, радость бытия и чувство прекрасного, красоту и возвышенность. Мы открывали для себя новые истины, знакомились с новыми идеями и новыми для нас движениями. Всё, что было близким и родным, мы с радостью принимали и стремились сразу донести до окружающих, горячо, делая это с энтузиазмом, как мы это умели, с огоньком, который иногда мог превратиться в пожар, т.е. в пламенную страстную речь поэта Широпаева. Всех без разбора мы пытались убедить в своей правоте. Нам казалось, что понять нас может всякий, стоит ему лишь открыть глаза на прописные истины, и он, будь то образованный интеллигент или подвыпивший пролетарий, увидит мир в ярких красках, ощутит запах цветов, станет радостным и восторженным как ребёнок. Но, увы, наши страстные речи были гласом вопиющего в пустыне. Мир был холоден и жесток как бетон, он не хотел воспринимать романтические бредни.
Все, кто начинает искать себя и своё место в жизни, страстно желая помочь изменить мир к лучшему, рано или поздно приходят в противоречие с окружающей действительностью, и даже к прямой конфронтации с ней. То же самое, после года проведённого в поисках истины, произошло с нами – со мной и с Алексеем. Ещё не сознавая политической и духовной подоплёки, не разбираясь в сути происходящего, в том, что лежало в основе советской действительности, ещё не чувствуя тюремного запаха пота и крови, который исходил от жертв научного коммунизма и марксистско-ленинской идеологии, всеми фибрами своей юной души мы уже ощущали гниль, царившую вокруг нас. Наивно полагая, что бездуховность меркантилизм и мещанство вокруг нас, это и есть главное зло, мы решили объявить этому иллюзорному чудищу беспощадную революционную войну. Вскоре мы бросили вызов этой серой действительности, полагая, что только красота спасёт мир, только новое искусство, которое мы создадим, очистит мир от скверны и обыденности. О том, что всё новое, это хорошо забытое старое, мы не хотели тогда думать. Конечно, мы знали и ценили своих предшественников, футуристов, имаинистов и прочих революционеров от искусства. Однако считали своё направление самым правильным и плодоносным. Так мы стали создавать свою творческую группу, некий «тайный орден» со своей идеологией, символикой, лозунгами и т.д. В наших головах царила полная мешанина, какой-то невообразимый идеологический коктейль, созданный из разнообразных идей, которые во всём противоречили друг другу.

Идеи футуризма, имажинизма, анархизма, эгоцентризма, раннего христианства, язычества, революционного декадентства, средневекового романтизма, постмодернизма, восточной философии и мистики, причудливые идеи русского национализма и вера в какой-то истинный коммунизм – вот что легло в основу нового идеологического искусства.

А коктейли мы с Лёшкой очень любили. Частенько засиживались в баре за бокалом «Шампань-коблер», в очередной раз, спасая мир до состояния невесомости. Я, пьянея и теряя твёрдость в руке, делал наброски, как Тулуз Латрек в борделе. А Лёха, в хмельном угаре, читал свои новые стихи, как Есенин в кабаке. Обсуждали, спорили, рождали новые, как нам тогда казалось, идеи обновления и переустройства общества. Да, мы были революционерами, но революционерами от искусства. В бунте мы видели вечное движение и жизнь, но бунт не носил социальной направленности. Нам были близки и есенинский Пугачёв, и шукшинский Разин, но лишь в виде литературной агрессии, в виде эстетики не более того.

Движение, которое было нами создано в результате революционного поиска, мы назвали «перспективизмом», от слова «перспектива», - что значит по латыни «ясно вижу».

Я даже написал манифест, где были отражены идеологические основы нашего творческого братства. Цитирую это эпохальное произведение почти дословно:
«Что такое перспективизм и его место в искусстве?

Перспективизм родился в 1977 году и стал развиваться как течение скорее общественного характера, нежели течение в искусстве.

Его идеи никогда не были массовыми и может быть поэтому это течение стало перерождаться в индивидуально-субъективное, затрагивающее интересы не многих людей искусства, но всё же, рассчитанное на массовое восприятие его идей. Это течение прошло путь от наивных поползновений, попыток усовершенствовать, перевоспитать всех и каждого, до более зрелых проявлений. Он пережил переход от словесной галиматьи к наглядной агитации, основным стержнем которого стало новое искусство. Главным фактором в этом течении является не примирение с обезличивающей нас будничной закостеневшей жизнью. Борьба за людей, за их души, за то, чтобы люди, которых окружает современная идиллия техники, не превратились в роботов, за человеческую тягу к чему-то высшему в душе.
Перспективизм начал говорить на все голоса: «Люди, не остывайте, не заслоняйтесь стандартным бытом, не прячьтесь за створки мещанства, обогащайте свой внутренний мир, смотрите чаще вокруг себя и вы увидите даже в обычном, что то необыкновенное, не будьте равнодушными к звёздам, к солнцу. Глядите, ведь всё, что нас с вами окружает – это чудо, только нужно увидеть его». Увидеть чудо, но как? Может спросить человек, - как я могу увидеть его, если я вижу перед собой обычные, реальные вещи? Отвечаем: Надо оставться ребёнком в душе, оставаться по-детски восприимчивым, мечтательным, смотрящим на всё по-новому, испытующе, принимающе, изучающе. Это значит, быть сродни любому деревцу, любой травинке, которую ты любил и оживлял как дитя.
Перспективизм говорит, что только ребёнок, ещё не развращённый реальной жизнью может быть романтически возвышен, только ребёнок может жить в сказочном мире, так как игра и действительность для него одно и тоже. Тоже должно быть у любого из нас. Не должно существовать понятия того, что реально, а это нет. Всё, если всмотреться глубже, нереально и необыкновенно. И если ты чувствуешь так, то твоя душа не засохла.

Лозунг Перспективизма гласит: «Да будет сказкой жизнь!»

Что мы имеем в виду? Всё в наших руках, вернее в нашей душе, чтобы сделать жизнь мечтою, в ней нужно видеть нечто фантастическое. Основным проявлением перспективистского искусства является символизм как в любом другом авангардном искусстве. Но символизм необычный, не какая то ирреальная, фантасмагорическая символика, не сюрреализм, а символы в обычных проявлениях, по принципу, увидеть в обычном – необычное. Символом, идеей становится простой случай, реально изображённый, но содержащий в себе глубокую смысловую нагрузку, философскую идею. Цели, преследуемые перспективистами просты и велики. Человек, который пытается вникнуть в смысл сюжета, найдёт не только этот смысл, он найдёт новую грань в себе. В следующий раз, он уже в толкучке буден, увидит в случайном проявлении корень жизни, в маленьком эпизоде олицетворение современности, а может, увидит за этой реальностью какую то сказку, какую то мечту. Следуя этому по пути развития, возможно не нового, но концентрирующего в себе основу человека будущего, мы приходим к выводу о том, что принять его может каждый. Но принять, не значит стать перспективистом. Только тогда, когда твоё творчество становится перспективистским, когда ты начинаешь бороться за людей, только тогда изменив себя, ты станешь смотреть в будущее. Пока это течение остаётся мало кому известным. Но оно должно быть близко всему человечеству, его будущему. От этого происходит и само название течения, перспективизм, перспектива, т.е. даль, вперёд, в будущее. Это течение, первая ласточка будущей души человека. А пока за эту душу надо бороться и бороться».
Вот такая вот хреновина! Естественно, я подверг этот «исторический документ» лёгкому редактированию, иначе и без того сумбурное изложение основ нового искусства, было бы совсем неудобоварительным. Главное, здесь передана суть нашей юношеской идеологии, которую мы создавали, и которой самовоодушевлялись.
Нашему движению мы долго подыскивали различные оригинальные названия, думали, например, назвать его «эмперсивизмом», в основе этой идеи лежало воспевание мечты, может быть не реальной, отторгнутой от действительности, но той мечты, того мира, где царствует идеал жизни, где царит счастье. Такое название было одним из разновидностей декадентства и символизма и происходило от слова «хемперси» - мечта.
Думали назвать его «фантасмагоризмом», что значит, видение мира в причудливых формах, который воспринимался через бред и галлюцинации, некое отстранённое восприятие и отдача восприятия мира через символические формы. Реальность в своей нереальности. Это ещё одна разновидность авангардного искусства, в частности, сюрреализма. Даже думали назвать наше движение «капищевизмом», воспеванием языческого созерцания мира через веру в «духовное обновление», через столкновение человека с духами народных богов, а языческие мотивы в нашей среде были весьма распространены. И всё же, мы остановились на «перспективизме», что в полной мере выражало наши настроения и чаяния.

Символом нашего движения мы выбрали славянский свастический знак солнца, который часто встречается в декоративной резьбе и украшениях древней Руси. В этом выборе мы не видели тогда ничего особенного, ничего вызывающего и тем более запретного. О том, что этот символ является древним арийским старорусским Коловратом или Солнцеворотом, т.е. многолучевой Свастикой, что это изображение, которое при желании, как это делают сейчас антифашистские издания, можно смело ассоциировать с германским нацизмом, мы и думать не могли. Тогда это было для нас просто «весёлое солнце» не более того, которое должно было взойти над миром, растопив льды скуки, обыденности, чтобы победить беспросветную тьму и осветить идеалы красоты.
Только теперь я понимаю, что это была наша неосознанная тяга, тяга русского человека к древним тайнам, к мистическому солнечному знаку, который больше всего любили наши далёкие предки, что это был необъяснимый зов крови, проявление родовой памяти. Выбирая это свастичное изображение в качестве своего символа, мы вовсе не собирались кого-то эпатировать или акцентировать внимание на наших национальных корнях. Просто-напросто, этот знак отвечал нашему радужному, светлому, солнечному настроению. Наверное, где-то на подсознательном уровне уже тогда нас тянуло к своим родовым древнерусским истокам, к которым в конце концов мы оба пришли. Да, уде тогда нас с Лёшей тянуло к поиску Истины, которая лежала отнюдь не на поверхности советской действительности, а где-то далеко за её пределами, за декоративными заборами тюрьмы, где-то там, где и не пахло красными серпастомолоткастыми звёздами. Впрочем, эта тяга носила умеренный и вполне лояльный законопослушный характер. Мы ещё не были врагами системы, хотя уже были её изгоями.
На деревянном кругляше я вырезал наше перспективистское «весёлое солнце» и с гордостью носил его на груди.

(с) Вячеслав Дёмин «Мои Этапы».